ЛЮБОВЬ – это радость за бытие другого человека

Если вы хотите
выгодно апартаменты в Париже снять
онлайн на нужный период времени, тогда
стоит посетить специализированный
интернет-ресурс rental-home.ru.

В чем причина самоубийств среди
подростков и молодежи? Как предовтратить суицид? Об этом ответственный
редактор портала «Православие и Мир» Виктор Судариков беседует с
православным врачом-психотерапевтом Сергеем Анатольевичем Белорусовым.

– Я думаю, что самоубийства, которые
являются результатом болезни, следствием биохимических изменений в коре
головного мозга, когда человек уже не осознает своих действий – по сути,
самоубийствами не являются, это особенный феномен. Это проблема
медицинская, проблема врачей, которые вовремя не углядели болезнь, не
успели помочь. Мы ведь знаем, что душевнобольных самоубийц Православная
Церковь отпевает и хоронит по тому же чину, что и всех христиан.

Совсем иное дело — суицид, предпринятый
при опознавании реальности такой, какая она есть. Здесь другая клиника,
другая тематика, другое содержание. Если говорить о молодежи, то
существует еще одна очень важная причина, которая не была упомянута
вами. Для молодого человека во многом, а для ребенка – так почти всегда —
суицид воспринимается не как уход, а как вход во что-то, как
разновидность некоего путешествия за грань сознания.

У молодого человека обычно недостаточна
сцепка с реальностью, отсутствует здравый смысл, здравое ощущение бытия.
И для него грань между фантазией, сказкой и реальностью – хрупка и
очень преходяща. Для ребенка всё как бы понарошку: «Я закрою глаза – 
меня нет», «Я пойду удавлюсь – взрослый что-нибудь сделает. Да, я знаю,
это плохо, я просто пошалю». И для многих совсем молодых, в силу
недостатка простого жизненного опыта и несклонности к рефлексии, то есть
самоосознанию, суицид является либо шалостью, либо приключением. Ведь
глубинные человеческие вопросы «Кто я? Откуда я? Зачем я?» мало кто
задает себе в 10 лет. Но вот ответы на эти вопросы в 16-17 лет уже могут
привести к суициду, и тут мы уже переходим к тем причинам, которые
перечислили вы. 

 – По последней статистике, у
примерно 30% молодых людей были суицидальные мысли. Можно ли сказать,
что мы наблюдает битву за человеческую душу, которая может быть
выиграна, если человек преодолевает суицидальные мысли, и проиграна,
если он им поддается, что происходит, если в его жизни нет духовного
наполнения, если человек лишен каких-либо знаний о Боге или сам закрыл
свою жизнь от Бога?

– Несомненно. Но я бы
усложнил этот вопрос. Что есть суицидальные мысли, и всегда ли это
плохо? Если под суицидальными мыслями понимать вопрос «А не прекратить
ли мне эту мучительную маетную, суетную, полную неудобств жизнь?» и
всякий раз давать на него позитивный ответ и выбирать жизнь – то это
есть признак духовного роста и духовного бодрствования. Поэтому само по
себе возникновения суицидальных мыслей для меня как психолога,
психиатра, психотерапевта не является признаком патологии, а скорее
признаком высоких духовных задатков в человеке. А способность всякий раз
отвечать «Да» на вопрос «стоит ли мне жить?» — отвечать убедительно,
позитивно, творчески, является для меня вообще поводом любоваться таким
человеком. Потому что не задаваться вопросом – это удел автомата; удел
человека – думать и сомневаться.

Но излишняя фиксация на этом вопросе
действительно вредна: силы зла и соблазна, силы Князя мира сего могут,
конечно, на этом паразитировать и развиваться, приводить к навязчивому
кругу сомнений, и тогда, если человеку нечего противопоставить, он
оказывается духовно незащищенным, и может произойти беда. Духовно
незащищенным он может оказаться просто даже не будучи информированным о
том, много ли сейчас таких, как он.

По «Добротолюбию» насчитывается восемь
основных страстей. Сейчас мы, зная термины психотерапии, делаем усилия
осмыслить их по совпадению с основными типами личностного устройства,
типами патохарактерологии. Каждая из страстей: чревоугодие, гнев,
сребролюбие и т.д. — доведенная до своего конца, приводит к
самодеструкции, к разрушению человека. И человек, не вооруженный хотя бы
элементарными знаниями о внутренней борьбе, о внутренней духовной
брани, конечно, абсолютно уязвим и легко может попасться на обманку:
«исчезло солнышко – и это уже призыв к тому, чтобы и меня не было».
Мы
еще не рассмотрели тот факт, что суицид является коммуникацией. Ведь
суицид может быть своего рода сообщением, привлечением внимания, потому
что в современном обществе культ эгоизма, культ успешности, культ
состоятельности, культ крутизны: тебя надо замечать, только тогда ты
молод, красив, силен, богат, успешен. И общество дальтонично
относительно того, кто выпадает из ценностей успеха. И тогда до человека
докричаться возможно, только обратив на себя внимание, сказав, «а надо
ли мне жить?». И на это надо обратить внимание.

Первая функция суицидальных мыслей –
это, конечно, SOS: «Ребята, мне плохо. Ребята, я хочу отсоединиться от
вас. Вы как живущие находите в этом смысл, и вам в своей компании
хорошо. А мне – плохо, потому что вы не берете меня в свою компанию, вы
меня отвергаете. Мне совсем уйти или вы меня все-таки примете?»

– В каждом человеке заложен
сильнейший механизм самосохранения, человек  всегда стремится сберечь
свою жизнь. Если этот механизм оказывается преодолен, то нет ли в этом
какого- то элемента болезненности? И если находится некая внутренняя
сила, позволяющая преодолеть самосохранение– не значит ли это, что
внутри что-то серьезно нарушено, есть внутренняя болезнь, некая
червоточина, пусть даже человек и не является сумасшедшим и невменяемым?

– Давайте поясним: когда мы говорим
«человек» и употребляем по отношению к нему слово «механизм», пусть даже
механизм самосохранения, это является некой редукцией богоподобия
человеческого существа к биологической особи. Инстинкт самосохранения
заложен в биологическую особь, животную часть человека. Мы же наполовину
телесные, наполовину духовные. И я скажу, что люди, как правило,
телесные и менее духовные меньше подвержены суицидальной угрозе.

Суицид – это дело чисто человеческое. До
сих пор среди этологов (1), среди социологов обсуждается вопрос: есть
ли суицид в природе или он является прерогативой человеческого
существования? И некоторые ученые утверждают, что вообще способность
совершить суицид есть только у человека именно в силу того, что он не
биологичен, его поведение не детерминировано стремлением сохранить себя
как особь, он может принести себя в жертву своим взглядам, какими бы
порочными они ни были.
Поэтому, может быть, я скажу ужасную вещь, но
суицид говорит о нашей человеческой природе, и чем более человек
потенциально духовно одарен, тем более он склонен и к возможности этого.
Заурядности и простые люди «от земли» не помышляют об этом – они пьют
пиво, они купаются, они загорают, они наслаждаются. А к суициду ведет
осознание себя не животным, а человеком.

Дальше сложнее: осознание себя человеком
вступает в конфликт с возрастной, страстной или патологической
неготовностью к принятию на себя бремени быть человеком, ответственности
быть человеком, ответственности как благодарности. Не зря еще со времен
Ветхого завета первая заповедь: «возлюби Бога». У аборигена, который
впервые открыл Ветхий завет, возникает вопрос «почему, за что
благодарить?». И если задаться этим вопросом, на него приходит только
один вариант ответа: «За то, что ты есть». Он есть – и ты есть. Вот факт
своего бытия, принятый с благодарностью, является фундаментальным
условием плодотворного бытия человека, благодарного бытия человека,
бытия человека вообще. Быть человеком – здоровым человеком,
психологически, душевно и духовно – означает иметь в себе благодарность и
выражать её согласно заповедям, чтя Бога, который обусловил твое бытие.
Быть здоровым – это быть благодарным только за одно – за то, что ты
существуешь, дышишь, за то, что ты есть. Не за то, что ты богат, красив,
умен, много денег – а просто за факт бытия. И вот когда что-то ломается
в человеке и им овладевает какая-то страсть (я имею в виду страсть в
святоотеческом понимании, как искажение духовно-нравственного строя всей
личности), то это и приводит к самоубийству. Итак, природа суицида не
биологична, а духовна, поэтому она достойна рассмотрения именно с
духовных позиций.

– Можно ли утверждать, что
суицид бывает«заразен»? Ведь обычно суициды, казалось бы, не вызваны
явным влиянием извне. А с другой стороны, есть Интернет-сайты с
описанием способов самоубийства, есть готы с кладбищенским культом…

– Такой сложный вопрос я парирую
контрвопросом: наркомания заразна? Игромания заразна? Вроде бы нет, а с
другой стороны – да. Ведь человек – существо по природе общественное и
по природе идентифицирует себя со средой. Когда мы говорим о молодежи,
становление человека осуществляется двумя стратегиями –
противопоставлением себя чему-то (как правило, старшему поколению,
устаревшим ценностям) и идентификация себя с чем-то, что неприемлемо для
взрослого окружения. И вот он попадает в среду, которая позиционирует
себя в качестве протеста как не дорожащая жизнью: «Если для вас,
стариков, жизнь есть высшая ценность, то для нас она никакая не
ценность». И за право принадлежать этой среде он расплачивается своей
склонностью к тому, чтобы следовать идеологии данной среды. Если в
данной среде суицид рассматривается с интересом, с одобрением, с
сочувствием, с состраданием – то, естественно, порог сопротивления
суициду будет значительно снижен. Вот влияние среды, в которую попадает
человек. По сути, это уже социальный и культурный вопрос.

– Да, молодые люди подвержены влиянию среды. Но ведь молодость – еще и время планов, радости, время, когда вся жизнь впереди…

– Во второй половине XX
века, то есть с тех времен, когда появилась молодежная субкультура,
стал появляться культ юности. Отец Александр Шмеман  в своих дневниках
пишет, что время 70-х – 80х годов в современной ему Америке
характеризовалось культом молодежи, что лучшим временем считалось  время
принципиальной незрелости, полной безответственности, житья исходя из
собственных драйвов. Юность это самая золотая пора, молодежь —
привилегированный класс, а те, молодость которых уже позади, должны
смотреть на молодых с восхищением или стремиться как-то удержать свою
молодость. Этот культ юности с девизом «Живи сейчас, а не размазывай все
по жизни», провозглашенным, как мне помнится, певицей Дженис Джоплин —
совершенно нездоровое, я бы даже сказал антихристианское,
антитрадиционное явление последнего времени.

Во всех традиционных обществах
почитается зрелость, мудрость – пусть даже юная мудрость, но мудрость
как ответственность, как возможность отвечать за свои поступки, а не
говорить «А вот я сделал это, потому что это Я, и все». А культ
молодости связан с приверженностью к экстриму, легкости, бездумности.
Обычно, это абсолютная безответственность, окрашенная драматическим
пылом. Все эти «эмо» и «готы» – если довести их идеологию до конца, мы,
по сути дела, придем к восхвалению суицида. Скажем, если для зрелого
человека возможность контроля над эмоциями является неотъемлемой чертой,
то эмо приветствуют открытость своих эмоций, у них отсутствие контроля
над эмоциями, распространенное в бесконечность, приводит как раз к тому,
что «если мне так плохо, то что мне делать  в этом ужасном-ужасном
мире? Пойду-ка я отсюда, привет-привет, друзья». Готический культ с его
тематикой сам за себя говорит. Поэтому субкультура с превозношением
молодого возраста является питательной средой для суицида –  это еще
отцом Александром Шмеманом замечено.

– Литература по психологии
свидетельствует о том, что суицид редко бывает совсем спонтанным, так
или иначе, человека посещают мысли о самоубийстве, и некоторые намеки о
своем состоянии он сделать может. Вопрос в том, как распознать эти
намеки, как их увидеть, пока не произошло страшное?

– Не надо пользоваться телескопом,
очками – достаточно просто открыть глаза. Суицидент довольно четко
озвучивает свое намерение хоть кому-то, хоть одной личности. Обычно если
об этом говорится , то говорится довольно определенно. И тут важно
понять, что это – ведь это может быть просто кокетство, просто попытка
привлечь внимание – как у того мальчишки, который кричал «Волки! Волки!»
просто потому, что ему стало скучно.

Поэтому тут скорее вопрос, как отличить
истинный и игривый момент. Но даже игривый момент все равно плох и
недопустим. Поэтому одна из задач профилактики суицидов – их
деромантизация и внедрение в общественной морали мнения того, что это
позорно и безобразно. Есть известная техника лечения суицида, когда
описывается результат: «Да, милочка, а ты представь себе, как под тобою
лужа мочи и кала растечется». Какая девчонка будет после этого вешаться?
«Представь себе, как неаппетитно ты будешь выглядеть кучкой костей с
волосами на тротуаре после падения с 14-го этажа! Тебя будет противно
соскребать». Иногда именно намеренное возвращение человека к
неэстетичности, разоблачение эстетики суицида очень хорошо действует!

– Согласно статистике,
подросткам в большей части случаев самоубийство совершить не удается.
Наглотавшись таблеток или порезав вены, они прибегают к врачу (либо им
вызывают «скорую помощь»), и их успевают спасти. Значит, сила
самосохранения пересиливает суицидальные намерения?

– А я сомневаюсь, что в таких случаях
вообще были намерения совершить суицид. Даже в моей практике есть люди,
которые говорят, что наложат на себя руки, потом они глотают таблетки
или наносят себе глубокие порезы или демонстративно высовываются в окно,
но на самом деле не имеют намерения уйти из жизни, это просто игра на
публику. Это скорее сопоставимо с часто проявляющимися сейчас практиками
нанесения шрамов, татуировок, всяких проколов и пирсинга. По сути дела,
это самодеструкция, идущая от примитивных культур. Надо понимать, что
хотя в обществе это почему-то считается приемлемым, по сути, это глубоко
чуждо христианству, а тем более православию, не одобряющему никакую
деструкцию, в том числе стигматы. Православие – это религия целостности,
здоровья.

Кроме того, еще существует суицид
исследователя, суицид от скуки. Суицид
сродни игромании, когда человеку
нужен азарт. И он свойственен не столько
молодым, сколько инфантильным.

– Очень важный момент —
осознание состояния ребенка, вообще каждого родного нам человека. Если
мы поняли, что у кого-то из наших близких есть внутреннее
неблагополучие, то как определить, есть ли риск суицида? Можно ли это
распознать, даже если человек об этом ничего не говорит? Могут ли
какие-то признаки в поведении насторожить?

– Тут придется поделиться уже
профессиональным знанием. Иногда ко мне приходит пациент, которого я
спрашиваю, что беспокоит, а он отвечает: «Да так себе, вроде общее
настроение не то…». Начинаешь спрашивать, оказывается — все как у всех,
вроде даже все благополучно. А потом он приходит снова – и опять
примерно с теми же словами. Такая потребность быть услышанным, при этом
не говоря ничего, является одним из показателей того, что у человека
действительно серьезные, а не демонстративные суицидальные намерения. В
данном случае, не стоит от него отмахиваться, говорить, что он зануда,
пустобрех или склонен занимать твое время.

Запомним — несоответствие между
стремлением человека что-то выразить и минимумом информации, которую он
готов сообщить, является серьезным поводом насторожиться.

– Если ситуация развивается
дальше и имеет вид некоего шантажа: «Если ты…, то я тогда…», как
отличить: это кокетство и желание пошантажировать или это настоящая беда
и надо идти к врачу, к психологу? Либо можно просто сказать: «Все это
глупость, не бери в голову, иди, занимайся своими делами»?

– Реально может насторожить детализация
намерений, когда человек начинает подыскивать способ, а не просто
говорить: «Я уйду, меня не будет». Когда он стал выбирать технологию,
когда включилась уже программа поиска конкретного варианта ухода из
жизни – это уже серьезный сигнал. Если человек говорит о веревке,
забирается на 14 – 18 этажи зданий. Потому что редко бывает, чтобы такие
действия совершались просто так. Когда есть такие предварительные
сигналы, то необходимо немедленно принимать меры.

– А если такого еще не
произошло? Вот реальная история: старшеклассник шантажировал мать,
требовал одно, другое, и говорил, что иначе повесится. Выпросил
компьютер. Когда потребовал подключить компьютер к интернету, мать
отказалась, сказав что не в состоянии этого сделать сама и предложила
решить этот вопрос с отчимом. Когда она через 15 минут вышла из ванной,
то увидела, что ребенок повесился в дверном проеме своей комнаты. Какая
здесь была сделана ошибка? Или это совершенно непредсказуемо?

– Тут дело совершенно не в ребенке,
здесь речь идет о диагнозе для всей семьи. В большинстве здоровых семей
такое произойти вообще не может. Видимо, мать в своих отношениях с
ушедшим отцом или с отчимом дала понять, что существуют такие способы
достижения своей цели, как насилие и шантаж. Потому что ребенок обычно
сам до этого не додумывается, а если он додумывается на ранних стадиях
(3–4 года), то скорее пробует сначала ударить маму, ущипнуть, и только
потом начнет соображать, что ей будет еще больнее, если он что-то
сделает с собой. И если все это принималось, если в семью вошла
возможность достижения целей путем насилия — физического, эмоционального
или угрозы насилия — тогда уже запустилась программа, что это
разрешено, это работает,   это допустимо…

– Очень частое явление, когда молодому человеку, только вступающему в жизнь, ничего не интересно, у него постоянное депресивное,
которое может сопровождаться эпатажем, а может быть просто унылым
прозябанием, приводящим к пьянству, наркотикам и, может быть, суициду.
Что делать родным? Стараться показать, что можно быть благодарным, что
можно радоваться?

– Если человек тебе
действительно небезразличен: ты его родитель, или ты его брат, или ты с
ним в одном приходе, то прежде всего следует начинать с того, чтобы
идентифицироваться с ним, не «приподнимать» для начала его до себя, а
побыть вместе с ним. Христос, прежде чем воскреснуть, спустился во ад. И
для того, чтобы помочь кому-то реально, нужно спуститься в его
страдания, и только оттуда начинать восхождение. Поэтому, для начала,
человек, который хочет помочь такому депресивному,
унылому, угрюмому, не интересующемуся ничем человеку, должен разделить с
ним его угрюмость, причем реально – побыть с ним, поскучать с ним…

Если ты реально хочешь помочь человеку,
ты побудь вместе с ним в его персональном аду и почувствуй, что он там
видит, и тогда вместе с ним поищи какие-то просветы, что могло бы тебя и
его заинтересовать. Пусть это будет для начала что-то простое, не
являющееся высокой духовной ценностью, но с этим уже дальше можно
работать, человек перестает быть глухим.

– Вопрос-то в том, что подросток
или молодой человек с одной стороны, хочет что-то сказать, а с другой –
очень часто отгораживается от людей, не идет на контакт, который бы
позволил кому-то оказаться с ними рядом…Он окружает себя некой сферой,
держит расстояние.

– Конечно. Это беда,
беда взрослых, это беда нас, родителей, что порой своими назиданиями мы
уже воспитали аллергию на себя, что в нас они видят только «регуляторов»
жизни, только «предписывателей», «указателей» и «рекомендателей» – и
это в лучшем случае, а в худшем – просто безразличных чужих людей.
Никогда не вредит с человеком посидеть сорок минут в одиночестве вместо
того, чтобы сходить в кино. Побыть вдвоем в тишине и помолчать
оказывается жутко сложно! Ни у кого из нас не находится времени побыть
со своим ребенком, когда он ничего не делает. Мы стараемся его быстро
чем-то занять и говорим: «Ну-ка сделай это, я в твои годы был вот таким,
а ты вот, посмотри, какой» — то есть, мы начинаем предлагать некие
заменители внутренней работы, которые для него неубедительны. Потому что
учить и выводить из таких состояний, по сути, имеет право тот, кто их
сам испытал и нашел выход. Если родители этого делать не умеют – это
беда родителей.

Если же родители уже испортили отношения
до той степени, что они не являются для ребенка дорогими, милыми, не
дают базовой теплоты, фундаментального неравнодушия – тогда этим
приходится заниматься друзьям. Дай Бог, чтобы они оказались настоящими
друзьями, а не стали бы взаимно обмениваться отрицательными
впечатлениями: «Тебе плохо? О, а мне еще хуже! (и в ответ еще больше
эпатажа и драматизма)». И между друзьями начинается игра – кто кого
переплюнет в гадливом отношении к жизни.

– Передо мной текст, написанной
18-летней девушкой из культурной семьи в своем Интернет-дневнике.
Начиная со слов о хорошей летней погоде, девушка перечисляет массу
собственных проблем от «я могу встать и упасть в обморок» и «я кричу по
ночам» до «у меня чудовищные проблемы с общением вне сети» и «я никого
не люблю», причем сдабривая все это изрядным числом нецензурных слов.
Впечатление чудовищное. Можно ли сказать, что делать, как предотвратить
сползание человека в группу риска?

– Да, по такому тексту
мы можем кое-что сказать об этом человеке. Прежде всего, он находится в
ситуации страдания, которая является для него неразрешимой; при этом он
намеренно растравляет свои раны, усугубляет свои страдания, привнося в
жизнь постоянное переживание контраста: «вот лето, чудесно,
замечательно, а у меня всё плохо». Причем человек принципиально не ищет
выхода. Здесь нет и намека: «а может быть, мне что-то сделать?», «А
может быть, мне что-то изменить?» То есть, нет никакого конструктива,
кроме одного: озвучивания всего этого. Такая позиция свидетельствует о
том, что человека не слышат, что ему одиноко, что он ищет помощи.

И поэтому для начала человека надо
услышать, надо установить контакт с ним в его поле: дать ему понять, что
его message достиг цели. Поэтому, приди ко мне этот человек на личный
прием с таким же набором жалоб и с такой же лексикой, я бы сказал:
«Понятно, чего ты не хочешь, девочка. Я не понял, что ты хочешь?»

И если убрать её с пути «как все плохо»
на линию «чего я могу хотеть?», «куда идти?» и помочь избавиться от
физических проблем с бессонницей, то все окажется не так уж плохо.

Далее, надо постараться дать понять, что
хотя в жизни очень много гадости, но в жизни есть и место радости, есть
условие, при котором ты скажешь «спасибо» жизни, судьбе, промыслу,
Богу, родителям – одним словом, благодарность тому, что ты есть, что ты
родилась. Надо сделать так, чтобы она прониклась тем, что для чего-то
нужно и это лето, и она, и институт, и здоровье…

И с другой стороны – человеку надо
помочь хоть что-то захотеть. То есть от «Пошли вы все на фиг, мне
плохо!» перейти к «А что сделать, чтобы было хорошо?». И тогда уже можно
начинать выправлять ценности человека, думать, к чему можно стремиться.

Множество проблем растворится само собой, когда человек будет что-то делать, как мы говорили, не от чего-то, а для чего-то. И вот тогда мы поможем этой девчонке и вытащим ее.

– К сожалению, сейчас очень
типична ситуация, когда родители и подросшие дети начинают жить в разных
мирах, соприкасаются лишь за столом, в каких-то домашних делах и не
более. В остальном же, ребенок живет совершенно своей жизнью. Каковы
здесь самые типичные ошибки, совершаемые родителями?

– Тут абсолютно четко
работает евангельская истина: смерть вообще и суицид в частности
побеждается только одним – любовью, именно родительской любовью. И беда в
том, что нас не учат или мы сами не знаем, не прислушиваемся к тому,
как правильно любить детей. Потому что любить можно совершенно
по-разному.

Любить можно удушающее и капризно: у
меня есть сорокалетние пациентки, которые каждый час должны
отзваниваться маме, где они находятся, потому что мама чуть что
угрожает: «Дочка, я так волнуюсь, что у меня разорвется сердце, если ты
мне не позвонишь и не будешь дома ровно через 43 минуты после того, как
закончится твой рабочий день». Это злоупотребление, это насилие, это гадкий двойник подлинной родительской любви.

Другое искажение – замена сопричастности
баловством, т.е. «возьми все, что хочешь, а только душевно от нас
отстань. Дай нам пожить для себя, мы живем хорошо, а ты делай вид, что
ты счастлив. Что тебе нужно для этого? Приставку игровую? Ладно,
подожди, к Новому году купим, учись пока хорошо». И вместо любви
получается торговля и полная духовная глухота.

Итак, самое плохое, что мы можем сделать
– это начать предписывать и указывать либо откупаться, будучи на деле
разделенными и равнодушными.

По сути дела, все мы должны учиться
любви, потому что любящий не совершает самоубийства и не умирает. И не
надо напоминать про Ромео и Джульетту.

– Мы рассмотрели разные этапы
духовной брани, приводящей к самоубийству. Что делать, если мы уже
знаем, что родной нам человек замыслил самоубийство, что он сейчас
где-то находится один и в любой момент может покончить с собой, но мы
сможем с ним связаться, скажем, по телефону. Что мы ему скажем?

– Если бы близкий мне
человек по каким-то причинам – из-за болезни или из-за отчаяния –
находился в таком состоянии, я бы удержал его словами «Я хочу быть с
тобой. Подожди меня». Здесь требуется снять первичный порыв, нужно
выиграть время, для того, чтобы человек пришел в себя. И второе – я
уверен, что человек, который может опереться на чью-то любовь, который
действительно знает сладость любви — такой, какая она есть — любви как
принятия, как неравнодушия, как знания, что кому-то будет очень больно,
если он уйдет из жизни — он не переступит через любовь, не уйдет.

На одном Интернет-форуме была история,
когда суицид начался буквально в прямом эфире. Каждый говорил свое: «Где
ты?» или «Не делай этого!» или даже «А слабо ли тебе сделать это?», но
никто не сказал «Мы вместе», никто не попытался солидаризоваться с ним и
не сказал «Я тебя люблю». И человек никому не поверил и ушел.

Любое наше психологическое намерение
должно быть сформулировано позитивно. Вместо «Не делай этого» надо было
говорить «Сделай что-то другое», нацелить человека на действие – иди,
спроси, или иди, накорми бабушку, иди, что-то другое сделай, что
действительно нужно. Потом вернешься, если тебе это так надо. А мы
говорим: «Ой, постой, остановись, только не это, только не делай…» И это
«не» работает хуже, чем если бы мы нашли любую, пусть даже самую
странную, альтернативу.

– В любом случае задача близких – вывести человека из этого состояния отчаяния в состояние действия?

– Да, но только не в
виде указаний: «Учись! Зарабатывай деньги! Делай карьеру! Добивайся
успеха!», а в виде сопричастности. Любая сопричастность человеку имеет в
основе любовь. Для себя понятие любви я формулирую очень просто – это
радость за бытие другого человека. Если ты счастлив, что этот человек
есть на свете – значит, ты его любишь, и нужно для начала порадоваться
тому, что этот человек есть и передать ему эту радость.